Вот вы говорите – сядь, напиши, расскажи…
Что рассказать-то? Что вообще можно рассказать о том, что сам не всегда можешь вспомнить?
А вот...

Шуре было плохо. Очень плохо. Балаганов полагал, что в этом виноват, несомненно, вчерашний "Бэмби". А что еще? Ну не пиво же утреннее, тоже вчерашнее. Тем более, что оно было на удивление хорошим. Вобщем, однозначно "Бэмби". И вот теперь голова гудит, не выдерживая паров алкоголя, во рту мерзко, руки дрожат, да и на ноги встать сложно.
На самом деле, фамилия у него, конечно, была другой. "Шура Балаганов" его звали только в Сайгоне, питерском оплоте неформалов. Читать дальше

http://foto.germany.ru/user/27
Несколько фоток раскиданы по альбомам, сделаны новые альбомы.

День первый.

Сумасшедший день.
Встал в 5 утра. Лег - в 3. Был на ленинградском вокзале. Намеревался в 9 выехать в Крым, выехал только в 14. Трасса вполне приемлемая, хоть и не автобан. Доехал до Харькова. Сейчас опять 3 утра. Жутко хочу спать. Нет меня до завтра...

Читать дальше

Да что мы, собственно, делали? Ничего. Пили себе. Не так уж и много там было. Всего 2-3 литра водки. Или чуть больше. Может, меньше. У каждого был свой повод: кто-то экзамены сдал, от кого-то девушка ушла.
Скатерть сняли, кажется, после третьей - кто-то, уже не помню кто, вывалил на нее болгарский помидор. Помню, что тянулся за ним человек через весь стол, привстав со стула. Нанизал его на вилку не с первого раза, потянул на себя этот прибор с наборной ручкой из цветного оргстекла, тогда такие были в моде. Да и как не быть - новую вилку покупать не хочется, вот на заводе по знакомству и ляпали в замен отвалившихся. Вобщем, не донес он помидор. Под матерное сопровождение шмякнулся болгарский на стол, с хлюпом забрызгав свободное на скатерти место, бутылку и, кажется, добрызнул даже до кого-то из сидящих. Это можно было заключить по завершающему матерному реквиему по помидору. Вобщем, скатерть мы сняли и кто-то даже уволок ее стираться. Видимо из-за этого и пол пришлось мыть, что скатерть замочили сразу. Воду надо было выключать, а не разглагольствовать о том, что под текущей, де, быстрее выстирается.
Потом достали из духовки утку, которую родители хозяина квартиры приволокли из деревни и запихали в морозилку "до праздников". Мы, подумав, поняли, что до праздников все-равно не долежит, а так как родителей еще неделю не будет, то успеем купить где-нибудь новую. Святая простота. На рыночную наших стипендий не хватило бы, а в магазинах уток не наблюдалось. Оно и понятно, мы их в Питере только на Мойке и видели - да и то диких... Вобщем, не суть это - утку мы все-равно зажарили, кто-то даже вспомнил, что ее хорошо нашпиговать яблоками. Так как шел уже не первый день застолья, никто и не подумал, что их, яблоки, нужно почистить, а утку хорошо бы посолить. Но с водкой несоленость была не столь критична, кроме того, соль в достатке была рассыпана по столу, "что бы не попортить полировку помидором". Прямо туда и макали.
Потом пришел Сэмэн - это я точно помню, так как он принес еще что-то для пития. Уже не помню что. Утку к тому времени мы считали уже съеденой, но Сэмэн явно был другого мнения. Затащил остов к себе на тарелку и что-то там еще выковыривал. отчетливо помню чью-то фразу о том, что "Сэмэн - медик, он знает потайные мышцы... Их и ест..."
А потом пришел хозяин квартиры, что был в другой комнате и сказал, что Мирка "кинулась". Прозвучало это столь буднично, что никто даже не отреагировал сразу. Ну Мирка, ну "кинулась". С кем не бывает.
Оказалось, что Мирка влюбилась в Сэмэна. Вернее, она накурилась. Всякого разного. У ее родителей уже были билеты в Израиль. Эмигрировали они скоро. Месяца полтора оставалось до сего дня, что-ли. Обкурившись, она влюбилась в Сэмэна, и, просидев под его дверью 2-е суток (а Сэмэн домой не ходил, он с нами праздновал экзамен), выбросилась с 4-ого этажа Сэмэновского подъезда. И что теперь она лежит в травме. Перелом позвоночника. Что она больше, видимо, никогда не сможет ходить. И что ее родители сидят у нее в реанимации. И требуют Сэмэна на расправу. Ибо она, "кинувшись", оставила записку, сделанную на листочке в клеточку карандашем для подведения глаз. Что виновата во всем ее любовь к Сэмэну. О которой тот ничего и не подозревал - он экзамены сдавал.

***
Мирку увозили в Израиль. На коляске. Она и правда не могла больше ходить. В Питере не могла. Родители ее уверяли, что в Израиле врачи творят чудеса, что родственники помогут, что молодой организм, что "только долететь, а там...". В глазах у них колыхалась боль, ужас. Ложь. Себе и всем вокруг.
У Мирки, которая все время молчала и подняла глаза только перед самым прощанием, были глаза человека, которого собираются лишить зрения. Такой тоски, такого отчаяния и желания все вернуть я еще не видел и оттого мне казалось, что она слишком драматизирует.
Они улетели - я больше никогда ничего о ней не слышал. Через год уехал и Сэмэн с родителями. Тоже в Израиль.
Да что мне было-то - 17 всего. В 17 кажется, что эта жизнь столь длинна, что нашего нигилизма хватит еще на 2-3 попытки покончить с собой и этим мерзким миром, в котором есть слова "несчастная любовь", "боль", война", "КПСС", "менты". Почему то кажется, что если мы не будем его видеть, то и мира этого не будет.

Я вспоминал эти глаза, когда нес в руке веревку, что бы привязать ее к перилам в подъезде, на четвертом этаже. Нет, что вы. Я не обкуривался - не тот уже возраст, свой матрас травы я уже давно выкурил. За спиной не одна потерянная влюбленность и одна поигранная битва в любовь. Разменян не один город, несколько стран. Выпита не одна цистерна всякого разного. Давно заброшено на самую дальнюю полку памяти вообще желание пить. Я и имен-то всех уже не помню, так, только обрывки фраз и событий. Память вообще любит играть с нами в кошки-мышки.
Вот и веревка привязана. Листочек бумаги срывается в пролет, и, кружась и переваливаясь с края на край, падает. Листочек в клеточку, на нем мелкими буквами что-то написано. Кто-то прочтет этот текст. Или просто не глядя выбросит в мусор. Или вообще не заметит. Что он вынесет для себя? Или просто посмеется? А может, мне поднять его самому и положить в карман?
Я привязываю веревку к перилам, проверяю прочность узла. Набрасываю петлю, затягиваю ее. Короткий вдох, крик.
"Лови! Спускаю!" - и опускаю вниз очередную корзинку со шмотьем, набравшимся за время житья в этой квартире.
Переезд.
Опять.

Быстрые, чуть торопливые шаги. Три вправо, три влево, шесть коротких шагов. На слегка согнутых ногах, расставив руки немного в стороны, как бы ограничивая вокруг себя свободное пространство. Больше не сделать - дальше непроходимая преграда. Для меня непроходимая.
Снаружи всегда кто-то заглядывает ко мне через маленький глазок и всегда видит одну и ту же картину. В глазок хорошо рассматривать мое лицо. Выбритое, приятное, ничем не выдающееся лицо молодого еще человека. Вам кажется, что я улыбаюсь? Это только кажется. На самом деле это оскал. Уже давно это просто оскал.
Когда-то и мне это казалось улыбкой - игривой и довольной жизнью, даже чуть снисходительной. Это было давно, еще до того как я попал в эту камеру и это то немногое, что я осознаю и помню. Тогда никто не смотрел на меня в глазок, не искал в моих движениях тайного смысла, не смеялся над несколько неуклюжими движениями, как это происходит сейчас. Вернее, мне кажется, что происходит именно так. Но все это в прошлом, в том самом, когда я еще не был ограничен стенами, сплетенными из самого прочного материала на свете – времени и пространства,
Иногда меня можно рассмотреть подробнее. Это бывает редко, когда мои тюремщики открывают невидимую для меня дверь. Тогда мне кажется, что мир стал как бы больше, полнее. Но, увы, я становлюсь больше вместе с ним, и мне остаются лишь те самые шесть шагов. Обманчивое пространство и тут играет со мной в свою игру.
Я пойман. Мне остается только продолжать проделывать снова и снова все те же короткие три шага влево и три вправо. Иногда я надеюсь вырваться, и каждый раз готовлюсь прыгнуть в открывшуюся дверь. Но каждый раз меня сдерживает все та же неизвестная мне, но столь властная сила, что заставляет меня проделывать одни и те же движения раз за разом.
У меня остается только одна надежда: дождаться, когда эта сила потеряет бдительность. Тогда я сделаю последний рывок – и будь что будет. Даже она если меня уничтожит, то это будет лучше этой унылой однообразности и необходимости быть ее марионеткой.
Кто я? Я сам немало отдал бы за ответ на этот вопрос. Хотя – что такое «немало» для того, у кого ничего нет? Как бы там ни было – я почти ничего о себе не помню, будто кто-то из милосердия или, скорее, в насмешку вырезал из моей памяти почти все.
Почему «почти»? Потому, что что-то я все же помню. Я всегда вижу перед собой одно и то же лицо. Довольного собой и окружающим простоватое лицо толстяка с видеокамерой, что мигает на меня красным глазком записи и слепит глаза яркой лампой подсветки. Он стоит у меня на дороге, и я пытаюсь его обойти. Три шага вправо, три шага влево. Я абсолютно уверен, что он имеет прямое отношение к моим мучениям и слегка растерянное выражение его лица меня не проведет. Я тешу себя надеждой, что когда-нибудь я смогу добраться до его шеи и заставить отойти с моего пути.
А пока снова - три вправо, три влево, шесть коротких шагов.

Сперто с stopper.ru.
Если после всего этого пАдонки скажут, что их слэнг придуман - я не поверю.

- Дверь закрой, дует.
- Ага – сейчас, только чемодан вынесу
- Да закрой, говорю! Блин, даже сейчас, и то не можешь нормально выполнить просьбу, так, что бы не препираться!
- Слушай, мы это уже 300 раз обсуждали! Сколько можно-то?! Все решено, все обговорено – нужно сейчас еще скандал устроить?
- При чем тут скандал?! Это не скандал – это простая и незатейливая просьба: закрыть дверь! Мне холодно, это что, так сложно понять? Оттуда дует, это ты понимаешь? При чем тут скандал?!
- Ну, видишь ли, ты уже начинаешь разговаривать нервно и громко. Ты пойми, я не смогу вынести этот чемодан быстро – он тяжелый. В нем черти что и кое-как напихано. Поэтому я не смогу одновременно открывать дверь и нести его. Сейчас возьму, вынесу – и ты сможешь закрыть дверь.
- Можешь себе представить, что мне все равно, что там в чемодане и как? Да, было сложено как попало, у меня не было времени желания укладывать все «правильно»! Как влезло – так и влезло! И нечего опять упрекать меня в том, что я все делаю не так! Решили уже все! Надоели эти упреки! Вот почему даже сейчас ты тыкаешь меня носом в то, что все не верно? Опять?! Для чего? Подчеркнуть аккуратность? А чей бардак мне постоянно приходится убирать?!
- Все, успокойся. Уже не придется.
- Что значит – уже не придется? Ну и что? А сколько времени приходилось?! Мне надоело! Мне все это ТАК надоело! Сколько же можно?! И эти постоянные упреки и намеки на то, что я ничего не делаю или все делаю не так!
- ОК. Давай прекратим. Я сейчас спокойно и тихо вынесу этот дурацкий чемодан за дверь, ты ее закроешь – и на этом все прекратится. Больше никто не скажет тебе, что опять не вымыта посуда, что мобилка валяется на столе в луже чая, что очки лежат на холодильнике, что этот бардак уже задрал, что придирки невыносимы, что любой разговор с тобой превращается в скандал! Что в доме мало денег, что тратятся они не на то!
- Этого никто не говорил! Это неправда!
- Да ну?! Не далее, чем вчера, позволь напомнить, все началось именно с этого! С бредовых упреков в том, что опять потрачено много и не на то!
- Да?
- Да! И именно потому я стою сейчас здесь с этим чемоданом! И именно потому, что два идиота не в состоянии спокойно разговаривать, я сейчас выйду в конце-концов из этой дурацкой двери, ты ее закроешь – и все это прекратится!
- Речь шла не о том, что бы выйти, а о том, что бы дверь закрылась, потому что дует и холодно!
- Это уже софистика.
- Это не софистика, у меня ноги замерзли! Между прочим, если бы дверь закрылась тогда, когда об этом было сказано в первый раз, то все это можно было бы и не говорить!
- Да ну?! Если бы это все не говорилось, дверь была бы уже закрыта, а я с чемоданом – на лестнице!
- Да закрой же эту дверь! Холодно! У меня мурашки по всему телу уже от холода!
- Да?! Где это, интересно?! Очередная попытка во всем обвинить кого угодно!
- Вот, можешь посмотреть! Вот тут и тут! Или и тут неправда? Это, извини, реакция организма, в которой я ничего не могу изменить!
- Да ну?! А у меня реакция организма на твои мурашки! Которых, кстати, отсюда не видно!
- Так видно? А вот тут тебе видно, а тут?! Ты!!! Меня!!! Мне ХОЛОДНО!
- И правда… Погоди… Сейчас. Ну давай я разотру. Блин, да, холодные руки. Хотя они у тебя всегда холодные. Сейчас разотру – и все пройдет. И руки теплее станут. А вообще – лучше всего под душ или в ванну.
- Нет. Надо было только закрыть дверь. Хотя можно теперь и в ванну. Тем более, что стоя ты всего не разотрешь. И чаю хочу. И убери этот чемодан – мешает. И ЗАКРОЙ ЭТУ ДУРАЦКУЮ ДВЕРЬ! Погоди – соседи увидят… Иди, наливай ванну – я чай сделаю…

Сперто у  santagloria

Читать! Всю статью до конца...
http://www.runewsweek.ru/rubrics/?rubric=science&rid=309

Achtung - ненормативка в сообщении икаментах.
http://www.livejournal.com/users/irych_pyrych/86477.html?style=mine
Как все же тяжело жить женщинам и мужчинам в одном социуме. И как сложно им будет по отдельности... Ну вот скажите, кого мы станем обсуждать?!

Выяснил, что все же музыка цветная... Апоколиптика в цвете коричнево-красно-черно-белая...
Мне наконец-то починили наладонник!!!
Это класс. Юзаю его как мп3-шник...

http://www.livejournal.com/users/clannad/33977.html
А потом говорят - и что это у нас подлодки тонут?!
Чего можно ожидать от таких офицеров?!

насколько люди сживаются с действительностью будучи в эмиграции (со страной, ее проблемами и понятиями, живут ей) и - все-равно продолжают общаться на русском и в русской диаспоре. Сколько раз это замечал - и сколько раз этому поражался. Сам такой - и все-равно до конца этот парадокс так и не понял.